Попытайтесь напомнить им о должке, если только это не карточный долг, и они готовы стреляться с вами за эту обиду. Взято, так взято, а благородство дворянина и особенно честь офицера требуют, чтоб несчастный заимодавец, дурак этот, раболепно молчал или товарищески прикусил язык и не поминал старого, а припасал на случай нужды новое… Ведь не о деньгах речь, а об этой подлости людей, которые хотят слыть примером честности и благородства!"

"Да он отдаст,-- сказал сам себе бессознательно Костромин и оглянулся, будто это проговорил кто другой, и, резко покачав головой, сам же себе отвечал.-- Кто? Он отдаст? Да если он отдаст в срок, если он отдаст добром, без ссоры, наконец -- да, и на это согласен -- если он вообще когда-нибудь сам вспомнит о долге этом и отдаст его, то я готов позволить сделать над собою что угодно… И не в том дело, впрочем, не в этих тридцати пяти рублях, хотя они при четырех сотнях всего содержания также не бирюлька, но не в том дело, и, пожалуй, даже не в том, что таких расхожих рублей, из которых составляются десятки и сотни, у меня считается в бегах… да сколько… сотни четыре, годовой оклад -- а вот в чем дело: для чего это так на свете бывает, зачем все это так устроено, что всегда невинный отвечает за виноватого, всегда наглость и бесстыдство берут верх, а скромный, благонамеренный и тихий человек, который не умеет даже сказать такую простую и простительную ложь, как например: у меня нет денег, что такой человек должен страдать за товарищей своих негодяев…"

"Кончено!-- сказал Костромин, ударив кулаком в стол и вскочив с места.-- Дудки! Меня больше не подденешь! Это было последнее мое дурачество.