Костромин надел сюртук, взял фуражку, вышел на улицу и отправился прямо к одному крестьянину, о котором он на днях слышал. Удостоверившись на месте, что в семье, где числилось семь душ, был один только работник, потому что один был отдан в рекруты, другой помер, третий калека и сидел сиднем на печи, четвертому минуло семьдесят лет, а пятому и шестому было по пяти и по шести лет от роду, удостоверившись также, что единственный работник и хозяин двора этого был мужик довольно порядочный, потерявшийся только от удручавших его несчастных обстоятельств, Костромин тотчас же распорядился: заплатил за него по мелочам целковых десять долгу, внес за него столько же подушных и недоимочных по земским повинностям, выкупил недавно проданную им последнюю коровку и купил ему еще дешевенькую крестьянскую лошадку… "Я знаю,-- говорил он,-- что по мнению опытных хозяев так делать не должно и что по мнению их подобные несоразмерные подарки мужику впрок не пойдут. Посмотрим, пропадать деньжонкам моим, так пусть же они пропадают таким образом, а не за беспутными гуляками". Крестьянин при таком неожиданном перевороте ровно одурел: он плакал и смеялся, ходил следом за благодетелем своим, кланялся и носил шапку свою, как пугало, на кулаке. Баба его, женщина еще молодая, но изнуренная, не могла доискаться слова, она только крестилась и кланялась каждый раз, когда нежданный благодетель проходил мимо нее или приближался.