Через несколько дней, однако ж, опять кто-то наведался к полковому… банкиру, что ли: иначе я его и назвать не умею, хотя и банкиры не дают обыкновенно взаймы без отдачи, и наведался по крайней надобности в деньгах. Костромин поздравлял себя от души, что от чистого сердца и с спокойною совестью может сказать: "Нет ни копейки",-- и, разумеется, остался при этом ответе. На вопросы: "Отчего же нет и как нет?" -- он отвечал, пожимая плечами, но видно было по всему, что ему не верили. "Костромин прижался, братцы,-- стали поговаривать.-- Обратился в жидовскую веру, стал копить не на шутку…" Отчего же никто не выдумал упрекать тех, которые получали втрое более Костромина, а проживали по крайней мере вшестеро более и, конечно, также никому не давали взаймы ни медного гроша?

Прошло еще недели две-три, и внезапно сказан был поход. Суматохи было много, потому что весть эта многих застала врасплох. Доселе везла и не везла семерка, а теперь надо было устроиться так, чтоб повезли верховые и вьючные лошади, надо было подняться и идти… И опять прибегает вечером к Костромину один из так называемых товарищей, человек женатый, семейный, но человек, любивший кутнуть по-походному и по-военному, человек, который, невзирая на свои 35 лет и на четверочку ребятишек, неминуемо пускал каждый грош ребром и копейку козырем… человек, который выходил на целый день со двора, когда дома нечего было есть, без труда прикидывался веселым холостяком и добродушно забывал о живой жене и детях… "Ну, Костромин,-- сказал он,-- как хочешь, а дай мне сто рублей. Воля твоя, а я без этого от тебя не выйду, я в таком отчаянии, что готов не знаю что над собою сделать. Вообрази, тут выступать, а тут семья на шее, а денег -- вот хоть шаром покати, ни гроша. Я был у всех, обошел кругом… Я знаю, что ты зарекся теперь и не даешь никому, да уж как хочешь, брат, а не дают и другие, нет ни у кого, вот таки будто сам сатана в мешке вынес все деньги из целой округи -- нигде нет, хочешь не хочешь, а дай.